politnotes (politnotes) wrote,
politnotes
politnotes

Categories:

Русская идентичность и конфликт в Новороссии: наши тактические задачи (1)

Прогрессирующий слив Новороссии и кажущаяся невозможность его предотвратить усиливает упаднические настроения среди русской общественности, разительно контрастируя с воодушевлением и подъёмом на начальной стадии Русской весны. Психологическая устойчивость снижается до критического уровня, порождая сомнения в дееспособности русской цивилизации как таковой. Сегодня можно с полной уверенностью констатировать, что следствием событий последнего года стала полноценная фрустрация, экзистенциальный кризис русского самосознания и русской политической идентичности, пути преодоления которых пока что плохо просматриваются в ближайшей перспективе.

Тем не менее, смиряться с таким положением вещей и прекращать сопротивление на радость нашим противникам категорически недопустимо. Конечно, я не призываю ударяться в безосновательный ура-патриотизм и слепую веру в неизбежность нашей исторической победы. Хотя и она, разумеется, не помешает. Но помимо веры, нам нужно чёткое понимание того, с каким конкретно противником мы имеем дело, какие задачи нужно решать, и какого рода сопротивление требуется на сегодняшнем этапе. Попытаемся обозначить истоки и контуры проблемы, чтобы затем наметить ряд первоочередных тактических задач в рамках продолжающейся борьбы за Русский мир.

  1. Русская идентичность и внешняя политика.

Русская политическая идентичность всегда была связана с определённой внешнеполитической ролью русского государства. В этом она, конечно, не уникальна: самосознание народов нередко определяется его местом на международной арене, но в случае русского народа эта связь, пожалуй, является особенно глубокой и непосредственной. Общественное строительство в России издавна было подчинено задаче утверждения её международного статуса, а внешнеполитические амбиции выступали основным стимулом внутренней модернизации. Чтобы успешно конкурировать вовне, требовалось выстроить дееспособную конструкцию внутри. А для этого необходимо было разработать и распространить соответствующий тип индивидуальной идентичности, позволяющей в относительно сжатые сроки изменить общественный уклад сообразно с условиями международной конкуренции и собственными внешнеполитическими амбициями.

Вот нужно было русским князьям сравняться с византийскими императорами – и обратили русский люд в один прекрасный день в православие коллективным крещением в днепровской купели. Нужно было утвердить статус европейской империи – срочно сбрили бороды и одели в немецкое платье. А понадобилось построить центр мирового социализма – создали «советского человека» с соответствующими культурными атрибутами.

Постсоветский период ознаменовался аморфностью как внешнеполитических амбиций РФ, так и задач общественного строительства. С одной стороны, Москва сохраняла претензии на статус великой державы, но, с другой, не могла чётко обозначить, на чём конкретно этот статус мог зиждиться.

Сначала новые демократы лелеяли утопические надежды на то, что этот статус будет признан автоматически, как награда за сдачу в «холодной войне». Когда нереалистичность таких надежд стала очевидной, стали искать другие источники, то обосновывая свою полезность для Запада в деле нейтрализации глобальных угроз, то пытаясь выстроить свой военно-политический союз или интеграционное объединение, то имитируя своеобразную идейную фронду Западу и обличая «блеск и нищету» западной гегемонии, а то уповая на исключительную глобальную значимость своих энергетических ресурсов.

Все эти действия, даже если и предусматривали некоторую степень противодействия Западу, всё равно были направлены на то, чтобы добиться от него политического признания – как максимум в форме включения в западное сообщество на полноправной основе и в статусе одного из ведущих игроков, как минимум в форме системного компромисса, который бы закреплял особую роль и статус РФ в европейском пространстве. Вариации касались только акцентов: если сначала лейтмотив звучал «Признайте нас, мы ведь хорошие!», то в дальнейшем к нему добавились нотки прагматизма «Мы же вам очень нужны!» или даже угрозы «Признавайте, а то вам хуже будет!».

Подобные заигрывания с Западом, тем не менее, сопровождались репродукцией определённого набора риторических и практических действий, традиционно ассоциируемых внутренней общественностью со статусом великой державы. Неважно, что эти действия носили преимущественно символический или репрезентативный характер, как приснопамятная Олимпиада в Сочи. Но в глазах обывателя определённое представление о подобающем международном статусе страны они, тем не менее, поддерживали.

И, надо признать, это очень раздражало и продолжает раздражать Запад. Даже мало чем подкреплённая риторика и малозначимые, с точки зрения реальных последствий, шаги российского руководства, сумбурно и непоследовательно воспроизводящие отдельные признаки русской великодержавности, вызывали устойчивое недоверие у ближайших партнёров, так как гипотетически создавали возможность для возврата к имперской политике вопреки ограниченности ресурсного потенциала.

Главной причиной, объясняющей глубокие сомнения США и их союзников в необратимости восстановления целостности русского цивилизационного пространства, выступало сохранение социокультурной близости и относительной однородности образованных на его обломках формально независимых стран, что обуславливало их сравнительно лёгкую интегрируемость в единое государственное пространство. Как это ни парадоксально, но после более, чем двадцати лет дезинтеграции общества стран СНГ оставались более интегрированными и гомогенными, чем государства ЕС после более, чем полувека целенаправленной интеграции. А это означало, что непреодолимых ментальных препятствий для успешной реализации имперской политики Москвы в том или ином её виде не существовало, поэтому в деле недопущения воссоединения Русского мира западному сообществу приходилось полагаться только на заигрывания с вороватыми и ненадёжными местными элитами стран СНГ.

Для достижения же в полной мере желаемого эффекта необратимости, Западу нужно было добиться делегитимизации этой политики в глазах русской общественности или, говоря более благообразным языком, преодолеть «постимперский синдром» России, заставить её смириться с существующим порядком вещей и стать «нормальной страной» (вернее, «нормальными странами») без особых политических претензий. В западной риторике это обозначается понятием «сосредоточиться на внутреннем развитии и модернизации», что отражает тот сущностный выбор (наиболее чётко сформулированный в «Постимпериуме» Дмитрия Тренина), который они нам пытаются навязать – либо имперский курс, либо внутреннее развитие, причём развитие по западным лекалам, западными методами и под западным контролем как единственно возможное.

Реализация данной задачи все эти годы сталкивалась с одной фундаментальной проблемой, а именно неспособностью создать соответствующую индивидуальную русскую идентичность, которая бы закрепляла отказ от имперского мышления в своих глубинных мировоззренческих основах. В некоторой мере этому препятствовало руководство РФ, используя монополизированный им патриотический дискурс в целях собственной легитимизации. Но ключевой причиной оставалась всё-таки определённая инерция общественного сознания, в котором представление о России как о великой державе не подверглось радикальному слому.

Если поражение Германии во Второй Мировой войне означало тотальную фрустрацию национального проекта и национальной идентичности, из-за которой сама мысль об экспансионизме стала кощунственной, а понятие «национальные интересы» выпало из политического лексикона на полстолетия, поражение СССР в «холодной войне» к полной фрустрации не привело, даже несмотря на распад страны. А Западу нужна именно такая фрустрация, чтобы сама мысль о возрождении Великой России претила русским, чтобы они стыдились своих имперских амбиций в прошлом и даже не допускали возможности возврата к ним в будущем. Платить и каяться. И почитать это за благо.

Причём это касается как русских, проживающих в РФ, так и граждан других стран СНГ, для которых привлекательность восстановления единого русского государства все эти годы оставалась неоспоримой в сравнении с построением искусственной государственности новых независимых образований. Факт этой привлекательности, проявившийся в полной мере в событиях 2014 года, стал неожиданным и довольно неприятным открытием для западных политиков, склонных умалять или вовсе сбрасывать его со счетов после двух десятилетий массированной идеологической обработки населения данных стран и ублажения его мантрами о безальтернативности «европейского выбора» из уст представителей местных элит. Неподдельное воодушевление, вызываемое Русской весной в городах Новороссии, на какое-то время обескуражило Запад и убедило его в необходимости окончательного подавления чрезмерно живучего русского духа. Да и сама идея Новороссии, утверждающая прямую связь исконных русских земель с российским государством и общность русских людей внутри и вне РФ, представляет собой, по сути, первый реальный идеологический вызов западной политике в СНГ в постсоветский период.

И вот в деле доказательства постыдности, тщетности и непомерной затратности великодержавных амбиций России конфликт в Новороссии выступил очень хорошим подспорьем для Запада. Потому что создал условия для достижения того, чего так и не удалось достичь в 1991-м, – унижения и фрустрации русской идентичности.


Часть 2
Часть 3
Часть 4

Tags: Запад, Новороссия, Россия, большой текст, внешняя политика, русская идентичность
Subscribe

  • Post a new comment

    Error

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

    When you submit the form an invisible reCAPTCHA check will be performed.
    You must follow the Privacy Policy and Google Terms of use.
  • 19 comments